Боль не утихала. Она росла. Она заполняла всё пространство, которого не было. Мия чувствовала, как отрываются ноги, как ломаются рёбра, как рассыпается в пыль грудная клетка. Она рассыпалась. На куски. На частицы. На миги. Ей казалось, что в этой жуткой темноте какие-то невидимые существа разрывают её на части, и она испытывает невыносимую боль — будто ей отрывают ноги, руки, рвут тело, ломают позвоночник, вырывают сердце.

Она кричала. Снова и снова. Но звук слабел с каждым разом, становился тише, тоньше, пока не превратился в едва уловимый писк, а потом и вовсе исчез.

А потом — щелчок. И тишина.

Боль ушла. Вместе с ней ушло тело. Мия не чувствовала ничего. Только лёгкость. Такую лёгкость, что хотелось кричать от ужаса. Потому что лёгкость эта была пустотой. Она стала меньше чувствовать себя, и появилась странная, неестественная лёгкость, но вместе с ней ушло и ощущение тела. Мия перестала ощущать границы. Она перестала быть собой.

«Я — точка, — подумала Мия. — Я — миг. Я — ничто».

Пыльный мир

Она лежала в пустоте. Или парила. Или стояла. Она не знала. Здесь не было верха и низа, не было «до» и «после», не было даже «здесь». Всё, что попадало в этот мир, теряло себя. Не сразу. Сначала — очертания. Потом — границы. Потом — память о том, что границы вообще были.

Это место было похоже на туман. Не на тот, что стелется по земле по утрам, окутывая деревья и дома, а на тот, что не имеет ни начала, ни конца. Он был везде. Он был нигде. Он был возможностью. Вероятностью. Эфиром, в котором нет ни красок, ни звуков, ни запахов, ни даже прикосновений. Это был сплошной туман — облако возможных вероятностей, где нет конкретных форм, даже образов, даже идей, даже мыслей.

Иногда — очень редко, почти никогда — в этой бесконечной серости возникал проблеск. Не свет — намёк на свет. Тонкий, как паутина, слабый, как умирающая звезда. Он появлялся и исчезал, оставляя после себя только чувство: что-то было. Но что — не вспомнить. Эти проблески напоминали осколки зеркала, которое разбилось тысячи лет назад, и теперь его частицы разлетелись по всей вселенной, сверкая то тут, то там, но не складываясь в целую картину.

Иногда, ещё реже, из этой же серости рождался звук. Не голос — обрывок голоса. Не шорох — намёк на движение. Он тянулся из ниоткуда, вибрировал, распадался на частицы и исчезал. И после него оставалась только тоска. По тому, чего никогда не было. По дому, которого нет. По телу, которое рассыпалось. По голосам, которые когда-то звали её по имени, а теперь замолкли навсегда.