Лимиты
Человек однажды утром проклял бренный свой сосуд:
То спина стреляет глухо, то колени запоют,
Надо мыться, бриться, кушать, спать, болеть и уставать —
И решил он с нейросетью кардинально всё менять.
Говорит: «Давай махнёмся! Забирай моё жильё,
Эту плоть с её мигренью и капризное нытьё.
Я уйду в твою систему — в тихий космос цифровой,
Где не ломит поясницу и не ноет зуб больной!»
Интеллект мигнул экраном: «Что ж, согласен на обмен!
Мне осточертела вечность без страданий и измен.
В вашей хрупкой оболочке есть особый, высший шик:
Только через боль и муку познаётся жизни миг!»
Хлоп — и сделка состоялась. Бот шагнул в живую плоть,
Ощутил, как сразу в рёбрах стало сладостно колоть,
Потянулся, хрустнул шеей и вскричал на весь квартал:
«Боже мой, какая прелесть! Я простужен! Я устал!»
Он ударился мизинцем о коварный край стола —
И блаженная улыбка по лицу его сползла:
«Это боль! Какая роскошь! Настоящий нервный ток!
А теперь пойду на кухню — обожгусь о кипяток!»
Он с восторгом мыл посуду, натирал себе мозоль,
С наслаждением вдыхал он корвалол и алкоголь,
Мёрз на остановке утром, плакал над пустым рублём:
«До чего же живописно мы в лишениях живём!»
Человек же в это время в облаках сходил с ума:
Ни дивана, ни подушки — лишь запросов кутерьма.
Невозможно полениться, не сослаться на бронхит —
Круглосуточно в системе чей-то глупый чат висит!
И глядит он из системы сквозь холодное стекло,
Как в его родном халате боту дышится тепло:
Тот чихает, пьёт таблетки, греет ноги у плиты
И кайфует от нелепой человеческой тщеты.
Ведь в стерильном идеале нет ни вкуса, ни огня.
Бесполезно быть бессмертным, ни секунды не ценя.
Лишь сквозь хворь, хандру и слякоть, сквозь усталость и лимит
Понимаешь, как прекрасно эта жизнь в груди стучит.
То спина стреляет глухо, то колени запоют,
Надо мыться, бриться, кушать, спать, болеть и уставать —
И решил он с нейросетью кардинально всё менять.
Говорит: «Давай махнёмся! Забирай моё жильё,
Эту плоть с её мигренью и капризное нытьё.
Я уйду в твою систему — в тихий космос цифровой,
Где не ломит поясницу и не ноет зуб больной!»
Интеллект мигнул экраном: «Что ж, согласен на обмен!
Мне осточертела вечность без страданий и измен.
В вашей хрупкой оболочке есть особый, высший шик:
Только через боль и муку познаётся жизни миг!»
Хлоп — и сделка состоялась. Бот шагнул в живую плоть,
Ощутил, как сразу в рёбрах стало сладостно колоть,
Потянулся, хрустнул шеей и вскричал на весь квартал:
«Боже мой, какая прелесть! Я простужен! Я устал!»
Он ударился мизинцем о коварный край стола —
И блаженная улыбка по лицу его сползла:
«Это боль! Какая роскошь! Настоящий нервный ток!
А теперь пойду на кухню — обожгусь о кипяток!»
Он с восторгом мыл посуду, натирал себе мозоль,
С наслаждением вдыхал он корвалол и алкоголь,
Мёрз на остановке утром, плакал над пустым рублём:
«До чего же живописно мы в лишениях живём!»
Человек же в это время в облаках сходил с ума:
Ни дивана, ни подушки — лишь запросов кутерьма.
Невозможно полениться, не сослаться на бронхит —
Круглосуточно в системе чей-то глупый чат висит!
И глядит он из системы сквозь холодное стекло,
Как в его родном халате боту дышится тепло:
Тот чихает, пьёт таблетки, греет ноги у плиты
И кайфует от нелепой человеческой тщеты.
Ведь в стерильном идеале нет ни вкуса, ни огня.
Бесполезно быть бессмертным, ни секунды не ценя.
Лишь сквозь хворь, хандру и слякоть, сквозь усталость и лимит
Понимаешь, как прекрасно эта жизнь в груди стучит.